7881961596

(Тяжко разминуться на узкой улочке). Музыкально бибикнула пешеходу проезжая мимо машина. У-у-у, - задумчиво и со вкусом пропела в ответ штрафовальщица не там и дольше, чем положено запаркованных движущих средств. Потыкала пальцем в регистрирующее непорядок устройство, почесала фуражку.

(Воздух холодный и свежий, дождик еще капает). Белобрысая девочка, в слезах, в красном плащике в белые пятна (визжащий мухомор с портфелем). Маааама, мне боооольнаааа. Вырастая из ребенка учишься терпеть боль, уже не плачешь. Становясь еще старше, переносишь боль на ногах, все более и более умело (внутри себя) от нее отгораживаешься. Черствеешь и мозолишься ли в итоге?

Такая полная бессмысленность годовщин.

- Не читал ничего из Пруста. Хотя попытка была -- Под сенью девушек, только что посмотрел -- Любимовский перевод. Я желал прочесть именно эту книгу, и не потому что Пруст, а потому что именно эта книга меня интересовала, но я попросту ниасилил праизведньйе. Даже первая глава Собственника Голсуорси, где на паре листов читатель знакомится с довольно таки большим семейством и друзьями его, а также подробным описанием каждого члена этого семейства, и для меня являющаяся эталоном трудно-прочтения, не была столь неудобочитаемой.

- Жаль конечно, что Пруст не пошел. И дело тут, думаю, не в переводчике, Любимов, видимо, мня себя несколько просветителем, как раз русифицировал, неуместно дояснял речь Пруста средствами русского, так что в какой-то степени читать его перевод если не проще, то, наверное, понятнее (если принимать за понятное то, что понял автор перевода), в то время как Франковский-Федоров подошли к тексту бережно, стремясь сохранять темп-ритм фразы, ее структуру, их перевод гораздо чаще звучит несколько неуклюже, не по-русски для русского уха. Различие переводов имеет характер скореее технический, технологический при том, что рамки, заданные оригиналом все же весьма и весьма жесткие, и, в этой связи, я все же не очень справедлив по отношению к той же барышне Смирновой, она, полагаю, старалась, как могла справиться со своими было - не было - куда ж сбежишь, если в оригинале так. Неудобочитаемость Пруста не есть вопрос перевода, но вопрос оригинала, точнее его восприятия, и, как ни тривиально оно звучит, требуется определенный вклад со стороны читателя, не терпение-труд даже, а открытость что ли прустовской сказке (там и свое, отнюдь, конечно, не буквальное, волшебство и своя мифология), открытость при этом не сиюминутная, а протяженная во времени.

Ясно помню свое недоумение, будучи девятнадцати лет от роду и мусоля Свана солнечным майским вечером в трамвае. Было искренне неясно, к чему оно все такое многословное, сбивчивое во времени и само с собой носящееся, как с писаной торбой. Потом я как-то бросал на полкнижке, начинал опять с другого тома (читал просто Пленницу раза четыре отдельно), снова Свана, продолжал последовательно (девушки-Германты, Содом, пленница-беглянка), находя и ценя для себя в разное время разные вещи, но самое главное не бросал и всегда возвращался.

Вот оно, пожалуй, что нужно, чтобы понять - время. Должно пройти время, чтобы, как в собственной жизни, смочь, с некоей произвольной и малоуловимой точки, называемой настоящим, окинуть взглядом прошедшее и увидеть связи между вещами, и разглядеть красоту и гармонию в увиденном рисунке. И вот тогда, из слез, из темноты, из бедного невежества былого, и придет осознание простора и величия этой книжищи, и захватит дух, и  воззовет волшебство.

Вопрос (озвучен здесь): И неужто никто до сих пор нормально не сделал Пруста по-русски?

Ответ: Некоторые свои мысли по данному поводу я высказал вот тут.

Нерадостная ситуация с Прустом на русском вкратце такова: существуют переводы Свана и Германтов Франковского, Девушек и Содома (в соавторстве с некоей Н.П. Суриной) Федорова (вся радость одним изданием изданная в 34 - 38 гг. кооперативным изданием Время, хотел бы иметь такое доусмерти), да Пленница в переводе того же Франковского, чей второй машинописный экземпляр (цитирую по примечанию редакции издания Ина Пресс, Санкт Петербург, 1998) "был в буквальном смысле спасен [...] Раисой Васильевной Френкель, известным филологом-германистом, [каковая] вынесла рукопись из недр Ленгослитиздата. [...] Этот экземпляр уцелел случайно, так как гранки и основная рукопись были уничтожены по идеологическим причинам в 1940 году". Несмотря на неполноту текста (перевод, ясное дело, делался по изначальным, вероятно еще прижизненным (за исключением, конечно, Пленницы), изданиям Пруста, каковые впоследствии были значительно дополнены и обширно аннотированы) это есть самый лучший перевод Пруста на русский язык.

Все остальное наплодили Николай Михайлович - и плоды эти направо и налево штампуемы всеми возможными издательствами и читаемы и почитаемы массами. Даже многострадальная Беглянка, чья "замысловатая" проза, согласно А.Д. Михайлову, столь попортила жизнь Любимову на завершающем ее этапе, продолжает издаваться следующим образом: первые 280, скажем, страниц - собственнно любимовский перевод, далее страниц 100 т.н. Приложение (перевод того, что было почикано переводчиком), плюс 30 где-то страниц "Примечаний", некоторая часть из каковых суть дополнения, не вошедшие как в изначальный перевод мученика Николая Михайловича, так и в означенные Приложения.

С переводом последнего тома на русский язык вообще беда. И Любимов, и Франковский-Федоров скончались, не успев приступить к труду над оным. Заполнить лакуну взялось свежайшее поколение и, как результат, на момент имеют место быть пара-тройка переводов Обретенного времени.

А.И. Кондратьев напереводил так, что вышеупомянутый А.Д. Михайлов заклеймил его перевод как неквалифицированный и пояснил ситуацию следующим образом: "потребовалось [отредактировать перевод] настолько сильно, что переводчик, несогласный с редакционной правкой, отказался поставить свое подлинное имя (откуда и псевдоним). Однако, даже такое редактирование дела не спасло: перевод не свободен от ошибок, а подчас просто сбивается на пересказ". Сам я не ознакамливался, посему комментировать не имею возможности.

К делу также подключился (и весьма, на мой слух, энергичненько) некий Алексей Годин. При желании, ознакомиться с его переводом можно здесь.

Приняла решение сказать свое слово также Алла Смирнова, предположительно в противоположность Кондратьеву и Годину (не суть ли каковые одно лицо - подумалось мимолетно) переводчик со стажем и именем, и в итоге огребла за свое творчество премию Триумфальная арка. К ее переводу у А.Д. Михайлова тоже имеются (и не маленькие) претензии.

Есть ли претензии у меня лично? Ох да. "В этом не было ничего необычного, поскольку ощущение, которое могло возродить человека вечного, с одиночеством было связано не больше, чем с обществом (как я когда-то полагал, как это, вероятно, и было для меня когда-то, как это, вероятно, еще должно было быть, если бы я развивался гармонично и не было бы этой долгой остановки, которая, казалось, только сейчас и заканчивается)" (стр. 296 - 297, из-во Амфора, Санкт Петербург, 2006 год, неминуемые ренуаровские девки на обложке).

Не было - было - как я - как это - вероятно - было - как это - вероятно - должно было быть - если бы - не было бы. Перечитал. Еще перечитал. Перечитал снова. Снова перечитал. Перечитал опять. Так и эдак. Не поленился, слез с удобств, сбегал за английсикм переводом, отыскал соответствующее место, и, водя пальцем от одного было до следующего и продвигаясь от одной запятой до следующей, вычислил наконец, про что налепетала тут Алла Смирнова.

На почте в очереди впереди меня стоял пенсионер и читал книжку Writing a Screenplay. Высокого скорее роста, в спортивных штанах с вытянутыми коленками (что там, откуда я родом, зовутся тянучками), переливающейся из синего в зеленый, эффекта навозной мухи куртке на синтепоне и черной бейсболке, сдвинутой на лоб, отчего на затылке, среди сальных, длиною в ладонь, сто лет не мытых - не чесаных, седых (а ближе к корням розовато-желтого цвета от давней (зачем?) окраски) волос, виднелась проплешина (а скорее пролежина), каковую пенсинер время от времени задумчиво пальпировал, вызывая интенсивное опадание перхоти и бормоча под нос неясное.

Прочел главу Antagonist, перевернул страничку и перешел к чтению главы Forces of Antagonism.

За текущий период урожайно собралось уношеных вдрязь кроссовок. Валяются по углам, хожу-пинаю.

Ну и собрался продать, как водится, на ибее. Хотя бы пару (две пары то есть). Нафоткал-выставил. Фотку с ногами приложил для ясности, чтобы голову не клевали. Не тут-то было, любителей прямо прорвало, бросились писать. Кто в беспокойстве, что не постирал-не помыл ли я перед продажей такие ценности, кто в виде, видимо, инициации пообщаться, кто вообще неведомо, с какой целью.

Пользователь, например, micksockman отметился таким (показательным) образом: A great pair of trainers there m8....mind me asking how do they smell inside? Lol they been worn with or without socks m8? Smart pair of feet there too bro...they get well sweaty? Thanks in advance m8. Естесственно, вру в ответ, какие там носки. Muttleymr2 прислал весточку, что hi mate, If i win the trainers please dont clean them at all! I want em straight off your feet :) Cheers. Netsideassociates накропал, что (пунктуация-орфография авторские) i am looking for very worn trainers worn with out socks will take both if they can be sorted out ?, на что неясно было, что отвечать - ну желаешь ты обе пары приобрести, так и приобретай, чего ставить меня в известность-то.

Следующим отписался cpmichel (как позже оказалось, с Реюньона), вежливо попросил еще фоток моих голых ног с кроссовками в ансамбле. Ну мне чего, нафоткал я ему штук пять, да и выслал. На что последовал ответ буквально следующего содержания: Hi, Thank you very much. Some pics oh the island I am living in. Michel. К сообщению прилагались следующие фоты (явно снятые телефоном и оригинального гигантского размера):




Оно как бы конечно познавательно и живописно и все такое, но что ответить, я не знал, посему благополучно оставил сообщение без ответа.

В итоге в борьбе за одну пару победил некий, до этого безмолствовавший, matthew1727. Оплатил товар немедля и сейчас, надо думать, ожидает его (товара) прибытие по указанному адресу в Кондитерской номер 3 по улице Рыночной, селение Cleckheaton, West Yorkshire. Кондитер, наверное.

Вторую же пару выиграл парень Мишель с Реюньона. Денежка пришла сегодня с приписочкой, что Hi, Woul you send me some other pice of the shoes at your bare feet. Thank's. Мало, значит, парню было ранее ему направленных. Так и чего, дело такое - обфоткал ноги с головы, так сказать, до пяток (штук 30 вышло небось, творческий порыв остановить нелегко), ну и лень потому как с ними возиться, закатал на болванку, да и направлю человеку. Не хватает ему, в раю живущему, фоток моих (желательно вонючих) ног. Ну чего, пусть смотрит.

Ковырялся - пихал джинсы в стиральную машину. Звонит телефон, гляжу - Зина. Зачем взял - непонятно. Сразу скороговоркой, чтобы никак не перебить:

- Зин, привет, слушай, я тут занят маленько, давай я тебе вечером из дома позвоню. (Как бы я не дома совсем. Неохота слушать всякую хуйню полтора часа, ну и понятно, что никто вечером никуда звонить не будет).

- Погоди, я только новость одну сказать. (Торопливо и заунывно замямлила Зина). Марья Васильевна умерла. (Марья Васильевна (также Будур) - бабушка Зины, давно и тяжело страдала инфарктами, да и лет ей уже за восемьдесят).

- Ох. (Молчание эдак минуту, Зина сопит одышкой).

- Вчера умерла. Во сне. Похороны в субботу. Из Москвы родственники будут. Меня, вот, не будет - только венок от меня. Ну куда мне, визу только три недели делать.

- ... (Ничего не говорю, опять молчим. Смотрю в окно на автобусы и людей. Вешают новую вывеску у Супрайз Супрайза. Заместо сраной обуви по пятерке за пару будут теперь торговать китайскими вазами, столами и стульями. Под конец вздыхаю).

- Ну ладно, позвони мне вечером (Гораздо бодрее, почти строго).

- Позвоню, ага. Ну давай, Зин, держись там.

В отрочестве, будучи тощим подростком, Зина забавлялась следующим образом - прокрадывалась в спальню к Будур, залезала на шкаф и, затаившись, ждала, пока та не уложится спать. Из посапывания убедившись, что сон пришел, Зина с "диким визгом" пикировала со шкафа на охуевшую Будур и скорей бежала к себе в комнату и запиралась там на крючок, чтобы всласть оторжаться.

Видимо, придется звонить.

Дяденька, лысый и очкатый, забрался задом в поезд, втащил за собой чемодан на колесиках и удочки, огляделся, запинал чемодан вперед по проходу, по некотором раздумьи разложил удочки на столик, выпинал чемодан обратно, кряхтя, водрузил его на полку, снял свитер, отер им вспотевшую шею, немного поглядел в окно на вокзал, вздохнув, плюхнулся попой в плюшевое кресло, маленько посидел спокойно, привстал, потянулся к чемодану, растрясая голым брюхом покопался с минуту, достал бутерброд - полбагета со свисающими из упаковки бледными помидорками, сел, глядя в окошко и неторопясь схавал кушанье, икнул, привстал-потянулся-покопался, достал баночку колы, сел, выпил, маленько рыгнул, завернул пустую баночку в упаковку от бутерброда, привстал, огляделся, отнес мусор в другой конец вагона, вернулся на место, сел, встал, убрал со стола удочки, привстал-потянулся-стащил чемодан, достал очки, деревянную сову с крыльями из реечек и квадратную коробку с нитками, иголками и еще дребеденью, положил на стол, забрался с ногами на сиденье, кряхтя затолкал чемодан обратно на полку, сел, одел очки, достал из коробки иголку с ниткой, просунул одну в другую, минуты три поковырялся в крыльях, положил творчество на колени, раздумчиво глянул в окно, повернулся ко мне и промеж кресел спросил: "Is this a Birmingham train?"

До чего ж невероятный гандон был переводчик Н.М. Любимов.

Чаще, чем нет, глухой до ритма и звучания фразы, любитель отсебятины (оргазмом каковой явились такие "находки", как Говожо, пассаж про маркизу Сент-Эверт ("Этот неделикатный молодой человек осмелился задать мне вопрос, поеду ли я к маркизе де Сент-Эверт. Нет, слуга покорный, я в ее сент-эвертеп не ходок. Уж больно она сент-эвертлява <...> Мне эта сент-эвертунья, сент-эвертушка, сент-эвертихвостка не по нутру") и прочие пиздецы) под флагом "Пусть в переводе будут смысловые неточности, даже грубые ошибки, - их легче всего углядеть и устранить. Пусть перевод грешит излишней цветистостью языка. <...> Только не серость! Только не безликость! И только не буквализм!" (цитирую по статье А.Д. Михайлова "Русская судьба Марселя Пруста"), Любимов был не только не прочь повыкидывать нахер мутные-непонятные ему слова-предложения-абзацы, (в случае с "Беглянкой" пошла в школу треть всей книжки, на том основании, что (как сказано в послесловии к пеерводу) "это — собственно не роман, а черновик романа, <...> и я <...> опускал то, что мне и комментаторам Пруста так и осталось недопонятым, я отсекал засохшие ветви без листьев и плодов..."), но, как вот оказывается, не брезговал и просто спиздеть.

В результате потребитель имеет перевод, перепечатываемый из "Худ лит-ры" в "Республику", далее в "Крусы", "Амфоры" и куда только нет, издаваемый в помпезных обложках с (чаще ренуаровскими) сисястыми тетками, продающийся на (относительно) каждом углу, цитируемый чуть не по всяким научным трудам (напр. М.К. Мамардашвили), умным книжкам-статьям, почитаемый за перевод классическый, и при этом весьма неточный, с самовольщиной, пропусками и добавлениями (призванными, по-видимому, судобоварить столь, якобы, сложную прозу Пруста), и, подчас, как в нижеприведенном случае, вообще неверный.

Ладно бы Николай Михайлович запутались в куче придаточных, не отрыли сказуемое на позатой еще странице, слово невнятное в словарике недоглядели. Ан нет, все просто.

Оригинал: "Je l’aimais trop pour ne pas joyeusement sourire de son mauvais goût musical".

Перевод Любимова: "Из любви к Альбертине я не смеялся над ее плохим вкусом в музыке".

Перевод А.А. Франковского, 30-х еще годов: "Я слишком любил Альбертину, чтобы весело не улыбнуться при этом проявлении ее дурного музыкального вкуса".

Поскольку я сам дуб во французском, и можно теоретически заподозревать, что мудак тут Франковский, пороюсь и приведу пару переводов на английский:

(Классический) перевод Чарльза Скотта Монкриффа (самогО любителя обвикторианить-обвитиеватить язык оригинала, ну да хуй уж с ним): "I loved her so well that I could spare a joyous smile for her bad taste in music".

Перевод Карол Кларк (толькочтошный перевод на английский, 2002 например года, очень и очень неплохой, насколько я сам слышу прустовскую речь): "I was too fond of her not to smile happily at her bad musical taste".

Собственно, вот.

Хотя, по сравнению с Говожо, это, конечно, такие мелочи.

Сладко саднил засос, оставленный в среду Славиком. Шалупень в полубеспамятстве зыркала из под соплей. Анна Федоровна ковыряла в буфете, качала крупом - искала грибов для супа.

"Пойду я", - повторила Леночка.

Во дворе догорали сараи. Зрителей, по причине рабочего дня, было немного. "Дураки", - сказала одна женщина. "Совсем уже", - подтвердил мужик со шлангом. Плюнул в дым.

"А в пятьдесят третьей человек умер", - наябедничала себе под нос Леночка. Ее, однако, не услышали, и она пошла прочь.

Отношения Анна Федоровна имела с Шалупенью благосклонно-снисходительные, поскольку, имея в образовании среднюю школу, а в родителях ткачей, та на уровень, а то и несколько, находилась ниже нее в социокультурных сферах. Шалупень совсем не возражала и превосходство Анны Федоровны принимала как данность - культурность и образованность подруги пришлись очень сподручны в один переломный момент ее жизни. Будучи женщиной во всех отношениях милой, за, вероятно, исключением небольшого и мало кому заметного запаха изо рта, не всем приятной привычки макать пальцы в рот при игре в карты, да приватной ото всех любови ловить свой пук (забиралась поглубже под одеялко, испускала пук и дышала, дышала так, чтобы поймать весь пук, без отстатка), отправилась она, уже в пенсионном возрасте на отдых к морю. Здесь, может исходя из диэты, а может из климатических условий, пуки выходили у нее совсем особенные, и ловить их было сплошь загляденье.

Сентябрьская жара стояла умеренная, и Шалупень, только что оставившая по наследству всученный ткацкий станок, ощутила себя свободной и полной сил. Бриз бередил челку с химией и женское ее начало - тут-то и втрескалось ей в грузного волосатого подполковника из столиц, отдыхавшего в номере напротив. Много сидели, играя в карты. Шалупень чмокала, смачно макала палец в полный слюны рот и обзывала карты мелкого достоинства шалупенью. Подполковник чесал под мышкой и харкался в платочек. Море шелестело за посеревшей от бесконечных жильцов нейлоновой тюлью на окне.

Вернувшись с отдыха, Шалупень отправилась знакомиться к известной высокой культурой Анне Федоровне с просьбой помочь наладить переписку с возлюбленным. Военные чины вообще, а уж тем более высокие, причисляла к породе людей образованных, свои же интеллектуальные возможности рассматривала как крайне невысокие - тут надежда была только на стороннюю помощь. Бодренько скакала низкорослая костистая Шалупень, полная надежд на дамское счастье, вниз по широкой подъездной лестнице со своего четвертого этажа на второй, и, позвонив уже в дверь, призадумалась - а вдруг откажут - говорят, эта Анна Федоровна очень даже случается, чтоб не в настроении. Та, однако, широко распахнув дверь и проведя в крупную комнату с буфетом, книжным шкапом и календарем на 77 год с ренуаровскими бабами на стене, усадила пить чай и всячески приголубила. На просьбу откликнулась со всей душой и обещала подумать на досуге, чего бы такого написать, а может даже и черновичок накропать.

Так и начали видеться. То да се. В картишки еще конечно. Добродушно, правда, презрев слюнявленье пальцев (цыкала и жмурилась от такого плебейства) Анна Федоровна по-своему привязалась к новой знакомице. Письма начала строчить в большом количестве и явно завлекательные, потому как мужчина откликнулся сразу и даже стал звонить по междугородной. Шалупень была в восторге, носилась Анне Федоровне по магазинам (той были грузноваты такие нагрузки), приволакивая мешками раковую шейку, белочку, пирожки (с ритом и мятом, Анны Федоровны любимые) и ватрушки (с творогом и повидлом) и каждый раз с трепетом наблюдала, как Анна Федоровна брала в руки перо (шариковых ручек не признавала) и начинала выводить немного трясущейся рукою (Альцгеймер-Паркинсон, что со временем сожрет всю ее память, еще только зачинался) в правом верхнем углу дату с завитушками (месяц писала, согласно старой медпривычки, римскими цифрами), а потом с новой строки - Милый друг!

Милый друг приехал в гости на новый год (справили втроем - Анна Федоровна шутила и была душою вечера, Шалупень же немножко затаилась - а вдруг поймет про письма), на 23 февраля и 8 марта. 1 мая приехал в последний раз, уже как бы навсегда, и в канун Дня победы съездили в Загс на белой Волге. Играли в карты уже втроем, хохотали на врачебные анныфедоровные шуточки. "Счастье, счастье!", - думала Шалупень и вдохновенно забывала про мокрый сморщенный кусок поролона в пластмассовой чашечке, хитро подсунутый под руку Анной Федоровной и опять и опять макала пальцы в рот. Хлюпала носом.

В ночи, как подполковник отпыхтел половую часть, и томно сучилось ножками, думала она снова - "Счастье, счастье!" Счастье, однако, не продлилось. Сентябрьским утром с прохладцею, пробудившись необычно рано, вдоволь наловилась пука, благо спала под отдельным от мужа одеяльцем. Канарейкой выпорхнула из постели, начистила зубки, произвела обыденный туалет. Поикала в форточку. Нажарила мужу яичницу, подогрела пол позавчерашней курицы, наляпала будербродов с нарезной. Завалилась со всем скарбом в спальню, где и обнаружила остывшего уже супружника. Не помнила, как, роняя под ноги будерброды, катилась вниз по лестнице, сопливыми руками трезвонила в дверь. "Здрасьте!", - вылупилась с порога Леночка, племяшка Анны Федоровны. "Ничего, ничегошеньки ночью не слышала, и аж и сердечко не екнуло", - поясняла, вся в судорогах, посуровевшей от таких дел Анне Федоровне. Cама же, тайком и кося глазом на из угла обалдевшую племяшку, вспоминала, как ловила пук под боком у покойника.

К весне Шалупень смирилась и даже устроилась смотрительницей в музей на полставки. Сидела, тупо уставишись в занавеску. Забегала к Анне Федоровне поиграть в карты, снова забывала про заботливо под нос подсунутую макалку. По традиции таскала из магазинов всякую ересь. Умерла совсем незаметно, через пару лет, вроде бы как от сердца. Мне смутно помнится, как в каком-то нашем (совсем проходном) разговоре Анна Федоровна сказала: "Шалупень умерла".

***

У Анны Федоровны по-летнему славно. Солнышко и сирень на столе. Хоть и открыты окна на бульвар, пахнет мочой - хозяйка по дряхлости ходит в ведрышко, припрятанное ковриком. Карты, впрочем, не позабыла - сидит против меня, с любопытством всматриваясь в свежесдатое, подслеповато-задумчиво слюнявит палец. "Как Шалупень", - говорю я. Анна Федоровна смирно улыбается, поднимает взгляд от карт. В нем беспомощность, как у натворившего дел ребенка и вина, как у побитой собаки. И я понимаю, что она не помнит.

И как же больно мне смотреть в эти глаза, как больно.

Тетя Леночки Кошкиной, Анна Федоровна, проживала в грузном многоквартирном домище с окнами на бульвар. Была она врач и, по слухам, (не тем диагнозом) уморила несколько милых старушек с заболеваниями сердца. "А и не докажите!", - приговаривала Анна Федоровна, сама уже в общем-то старушка, обопершись торсом об буфет и возмущенно притопывая ножкою. Лично себе Анна Федоровна смерть заготовила легкую и удобную. Холодный на щуп стальной несессер, шприц и пяток (про запас) ампул, иголочек тоже. Ампулки списывала потихонечку, не торопясь, как набралось ровно - так и на пенсию время подошло. Очень довольна была такой своей запасливостью, хранила во дворе в сарае (от греха подальше) и держала в секрете. "Вовсе не желаю быть обузой, ни себе, ни другим", - объясняла, обмолвившись однажды в приватной с племяшкой беседе.

Леночку она привечала и поила при случае чаем с пирожками, что таскала из булочной на углу недавняя ее подруга с четвертого этажа, другая Анна Федоровна, каковую, для различия, тесные знакомые звали Шалупенью. "Ведь будущее, радость моя, существует лишь в намерениях человека, и нам представляется, что его можно изменить in extremis нашей воли" - бормотала Анна Федоровна через стол, по-домашнему попахивая на Леночку кошачьими ссачками. "Че-че", - сладко думалось Леночке, и она плавно глотала пирожок. Мысленно она рассуждала, что Анна Федоровна - в сущности корова и просто иногда ведет себя, как умная. Та, между тем, не отставала и бормотала дальше свои умности. "Ну чего, пойду я", - сказала Леночка, и, только помела крошки со школьного фартука, как зазвенел звонок в дверь. "Ступай, ступай, отвори", - подергала Лену за косу морщинистая и цепкая еще рука Анны Федоровны.

***

"Давно уже я стал ложиться рано", - мыслил на ночь глядя Коля Кошкин. Едва темнело и подростки во дворе кончали орать матом, Колина голова наполнялась мыслями, в основе своей печальными. На полпути к их осознанию, Коля бывало засыпал, и, случаем пробудившись позднее, не сразу отличал пространство окружающее от наснившегося-надуманного, и с тоскливостью необычайной думалось, что откуда бы ему вдруг доподлинно известно, что все прошлое его - действительно с ним происходило, а не было кем подменено в момент кратким казавшегося отсутствия в этом мире. Потом долго лежал, моргая в потолок, где ерзали тени от фар автомобилей, приблудившихся за окном и думал, запоздало переваривая остатки сновидений и цепляясь тяжкими мыслями за минувшее, в возможность существования которого столь шатко верилось. Как вытряхнутые из в незапамятстве читаной книжки, вещи, люди и обстоятельства представлялись бессмысленными и никчемными, и даже тайное ото всех колино их знание не могло подклеить их к пустым страницам нынешней его жизни.

Утро приходило как ни в чем не бывало.

Бегал часов в 11 вечера за вином. С бутылкой в руке и музыкой в ушах, свернул в темную боковую улочку, и тут в рот ебись из-за угла стоит японец. В замызганной куртейке размера эдак на 4 его больше, очечки на ушах, и говорит мне чего-то как бы. При этом кланяется еще, вполне в народной их манере, и руками маленечко шелудит. Ну, думаю, денег просит, а чего еще. С другой же стороны, никогда в жизни не видал денег просящего японца, ну и разул одно ухо. Точно, просит. Лопочет на совсем ломаном английском, так что слов особо не разобрать, но из лопотаемого более-менее явствует, что он как бы беден совсем и нету средств, и в таком духе. По старой привычке общения с просящими денег, начал быстрей ему впаривать, что вот нету нала на мне совсем, вот бутылку взял на карточку. И по карману хлоп-хлоп, а там мелочь дзынь-дзынь. Ну и хуйня, думаю, все равно я пьяный, мне насрать, а ему, небось и не слышно вовсе. А он, мол, да не, да не, холодно мне говорит, и голодно. Возьми, мол, к себе, я на полу посплю, где в уголке, а с утра уйду, рано-рано. Гляжу, а его и вправду дрожь колотит. И думается мне пьяно, что, ну мол, куда же я тебя вот так сейчас, я тут в гостях просто, выпить заехал и всякое такое. И быстрей ему, ну ты чего, неее, не могу, нету возможности такой, прости-извини. А он глаз щурит свой из-под очков и сверху вниз (а он длииный еще такой, на целую башку меня выше), все кланяется и кланяется и ручками так сложенными, умоляет как бы. Ну пожалуйста, говорит, ну пожалуйста. И не бомжарный никакой, убого прикинутый только. И дрожит бедняга. Дык я пьяный же, развернулся и почесал от него быстрым шагом под музыку, раз-два. Потом как-то тупо встал, сунул руку в карман, достал щепоть мелочи (чего досталось, рубль там с фигней), вернулся и в руку ему сую. Он же и не смотрит на что ему пихают, в глаза только мне смотрит и просит все. А мне уже чего - в ушах музыка у меня, мне по выпитому браво и весело, и на улице тепло-приятно. Я ему - извини, ссыпал мелочь в тонкокостую ладошку, пьяно-тупо отметив, что брезгливо мне ее (ладошку) тронуть, и мотать от него. Обернулся шагов через десять - стоит парень на углу, мне вослед смотрит.

Шел дальше - увидел, как лисица ссыт. Лапку подняла и ссык на столбик оградный. Как собака.


***

'Wie ein Hund!' sagte er, es war, als sollte die Scham ihn überleben.

Дословно:

Я пойду сейчас уже домой.
Знаешь, я так хочу спать...
Иду бегом домой.
Я так соскучилась.
Лечи свой насморк.

Мне представляется, что должно существовать понимание ситуации вне моего, умудоханного пустыми раздумьями, мозга, понимание не субьективное и отрешенное, а просто взгляд с некоей таковой позции, что способна дать объяснение если не связям между вещами, то хотя бы единичным вещам, предоставить точки опоры, чтобы не рушились поминутно и следом же не воздвигались одинаково шаткие и держащиеся только друг за друга умопостроения, ведущие единственно, за счет собственной гипотетичности и умозрительности, в тот же тупик, что и им предшествующие.

Есть ли все просто, против утверждения, что все не есть просто? Есть ли все сложно, против, уже моего, утверждения, что все есть просто?

Настолько безвыходным представляется мне существующее положение, что от простого изложения мыслей о безвыходности возникает ощущение движения. Хоть бы куда.

Прочитал, как iten ходил в магазин с целью приобрести телефонную розетку, и, поскольку многие розетки оказались бракованными, продавщица предположила, что их делает «какое-нибудь общество слепых».

В данной связи мне подумалось, что предположительно имеются же в России образовательные учреждения, готовящие в жизнь работников торговли и либо образовывают их там неким спецобразом, либо они просто по природе своей ебануты и хамливы, и лепят че попало направо и налево. В не столь давнее пребывание мое на Родине (интересно вот, согласно текущиx правил русской орфографии, надлежит ли все еще слово Родина писать с заглавной буквы, как нас когда-то учили) я, с трудом выискав кефир однопроцентной жирности и "пробив" его в кассе, подошел с чеком к прилавку и вежливо попросил губатую слонину в чепце из марли на потном лобике по ту сторону прилавка (на отвисшей титьке под розовым свитерком и фартуком поверх вывешен был значок с наименованием, Слонина Петровна Гусева например) выдать мне "во-от тот кефир пожалуйста, однопроцентной жирности". Не переставая жевать жвачку и не спуская с меня недвижного взгляда, и при этом без минимального поползновения протянуть пухлу рученьку и достать с полки кефир, слонина выдержала минутную паузу и в итоге лениво и, не сокрыв презрения, вымолвила: "Че, на диете што ли?"

Присевши-прилегши за тумбой в темном углу станции кололся парень в черной куртке. Кололся странным манером - раздумчиво торгал шприц правой рукой в тыльную сторону левой ладони, то сюда - то туда, наблюдая за текущей кровью. Минут через 10 достал откуда-то початую банку пива - полил на руку для приличия, смыв таким образом часть крови, поднялся и пошел вдоль платформы.

Потом, уже в поезде, чрезвычайно милая на вид девушка достала из сумочки коробочку, из коробочки вставную челюсть, и, вставив ее и побросав коробочку в сумку, с удовлетворением взглянула на свое отражение в двери поезда.

(с) Лена Ефремова.

Прибыл пол из Германии, на некотором основании со штампами "ОТК № 8", "10 СКЩ", "17 СКЩ", "44 СКЩ", что бы таковые не означали. По-любому радостно, что вскорести не придется ступать по виниловым плиткам, возложенным в момент возведения дома и напомнинающим скорее половое покрытие в моргах (волшебным коричневым цветом и возможностью натирания любой поебенью для изничтожения всех известных бактерий, вирусов и, вероятно, коров с их бешеством, ногой и ртом, а также индеек с их идиотским гриппом). Надо все же, полагаю, отдать мне должное - я честно пытался бороться с омерзением виниловых плиток посредством произвольного обкапания их краской при произведении ремонтных работ над стенами и потолком. Насколько успешно - есть вопрос экуменический.

Увы, вся радость пока складируется в углу под малоизвестным науке пейзажем Анны Святкиной.

Как-то все зыбко и непонятно. С одной стороны, впрочем, существующее положение своими именно непонятностью и неосведомленностью благорасполагает к мечтообразованию и мифотворчеству, кои в общем-то не неприятны. С другой, однако, стороны, мифотворчество чревато известными последствиями.

Прочитал у maxbaby стих Есенина:

Утром в ржаном закуте,
Где златятся рогожи в ряд,
Семерых ощенила сука,
Рыжих семерых щенят.

До вечера она их ласкала,
Причесывая языком,
И струился снежок подталый
Под теплым ее животом.

А вечером, когда куры
Обсиживают шесток,
Вышел хозяин хмурый,
Семерых всех поклал в мешок.

По сугробам она бежала,
Поспевая за ним бежать...
И так долго, долго дрожала
Воды незамерзшей гладь.

А когда чуть плелась обратно,
Слизывая пот с боков,
Показался ей месяц над хатой
Одним из ее щенков.

В синюю высь звонко
Глядела она, скуля,
А месяц скользил тонкий
И скрылся за холм в полях.

И глухо, как от подачки,
Когда бросят ей камень в смех,
Покатились глаза собачьи
Золотыми звездами в снег.

Прочитал и вспомнил, как сто лет назад читала его мне вот именно здесь одна совершенно замечательная дама:



Так охота позвонить и услышать голос, но никак, время слишком позднее. Да и слишком много "да и".

Думаю, есть смысл добавить, что эта комната - единственное, что осталось практически в неизменном виде от моего детства, вернее, юности - ранней и несколько более поздней*.


*Стремление быть более точным и случаем не соврать в деталях приводит в большинстве случаев к многословию.

В мой шаутбокс на ласт.фме пару дней назад поступило примечательное сообщение следующего содержания:



Ну, думаю, оставлю - каждый раз, заходя на страницу, не могу не порадоваться. Больше ни у кого нигде такого не написано.

Делал доставку на западе. Рядом аэропорт, самолеты брюхом царапают бошку. Воют слониной.

Steele Road, TW7, Филип Блум, до галлиановского ожерелья приобретший камеру в пуговице. bloomp. Сука, не оставил фидбека.

Музицирующая смычком дама в окошке. Три поляка на лавочке у реки жрут водку. Гребут любители грести. Солнышко. Поссал за деревом, скоро лето.

Некоторое время прежде, еще в детстве, Маша подглядывала у деда хуй. Хуй был коричневый и еле виднелся в дырке на дедовых подштанниках. Однажды, когда дед был пьян и спал в углу в маленькой комнате, Маша подкралась к нему и потрогала то место, где, по ее расчетам, должен был быть хуй, прутиком. Дед зашевелился и пробубнил непонятное. Марии стало стыдно и не по себе, и она бросила прутик и убежала на балкон, где день был жаркий и гремели не видимые за деревьями машины. Приткнулась губами к горячим перилам и даже немножко их лизнула. Перила были соленые.

Когда, через много лет, Маша рассказала про дедов хуй матери, мать, сидевшая напротив за столом с кусочком свеклы на губе, промолвила: "Хер, девочка моя, не хуй". Положила на стол вилку. "Зачем выражаться. Мы люди интеллигентные". Минутку помолчала. "Дура".

"Сама ты дура", - подумала Маша.

Начать получилось с поездки полтора года назад.